Снегопад

Сильно, даже мурахи бегали)))

КТО БУДЕТ ХРАНИТЬ АНГЕЛА ХРАНИТЕЛЯ?
Я видел своего Ангела-Хранителя всего минут двадцать. Я даже разговаривал со своим Ангелом-Хранителем. А началось все с того, что Мери (так мы называли Марину - Сашкину жену) родила. Мы сидели в студии и "подбивали капитал", чтобы вечером попить пива, но денег хватало, как говорит Пятиэтажный, только душу растравить. А пить самогон никому не хотелось. Ден тарабанил пальцами по крышке стола и задумчиво рассматривал тлеющую сигарету. Он, как и все, был погружен в поиски альтернативного выхода из сложившейся ситуации, когда в студию ворвался запыхавшийся, счастливый Алекс.
- Я - папа ! - заорал он с порога.
Ден перестал тарабанить пальцами по столу и на мгновение в помещении воцарилась полнейшая тишина.
Первым в происходящее въехал Сразу (его так прозвали за то, что он слишком часто употреблял это слово). Он эту тишину и разрушил.
- Наливай! - сказал он - Сразу поздравляю.
Все дружно заржали.
- А че это вы сразу ржете? - возмутился он. - У дитя, которое появляется на свет, нужно сразу глазки промыть. Алекса поздравляли, хлопали по плечу, называли папашей. Словом, происходило то что и должно происходить в таких случаях. В конце концов, мы написали на листе ватмана "ТАК ДЕРЖАТЬ", купили цветы, воздушные шары и всей компанией отправились к родильному дому.
Наверное, в тот день все новоиспеченные мамы завидовали Маринке. Еще бы! Пятнадцать парней с цветами, плакатом, воздушными шарами пришли поздравить девушку, ставшую мамой. Разве к кому-нибудь еще в родильное отделение являлась такая разношерстная компания как наша? Когда она выглянула в окно, мы трижды проскандировали "ПОЗДРАВЛЯЕМ" и дружно отпустили свои воздушные шары в небо. Такого счастливого лица, как у Маринки, я, наверное, еще никогда ни у кого не видел.
Потом, у Алекса во дворе, была пьянка. Обсуждали событие, делились впечатлениями, толкали тосты. Алекс то и дело бегал домой за закуской или за очередной бутылкой.
- А я сразу въехал! - кричал Сразу - Я сразу понял, что будет попойка!
С каждой новой бутылкой все присутствующие становились оживленнее, веселее, говорили все громче...
... И тут я понял, что чувствую себя не в своей тарелке. Мне было как-то не по себе среди этой не в меру веселой, не в меру шумной компании. Витька объяснял Генке-Пароходу замысел своей новой рок-оперы (Витька, почему то, один среди всех нас ходил без клички). Пароход внимательно слушал, время от времени пьяно кивая.
Алекс в очередной раз рассказывал Пятиэтажному и Неандертальцу как ему сообщили о том, что его жена родила девочку. Пузырь, Лохматый и Юпи вообще разговаривали одновременно. Рыжий мирно спал на углу стола. Событие превратилось в обыкновенную попойку, а этого никто даже не заметил.
Я встал из-за стола и пошел прочь. Как ни странно, никто не обратил на меня никакого внимания.
Я брел по вечерним улицам и думал о том, что улыбка Ее Величества Жизни слишком часто превращается в ироничную ухмылку, а то и вовсе в оскал. В окнах домов уже вовсю горел свет, машины с шальной скоростью носились по трассе. Я, помню, еще подумал, что те, кто сидит внутри этих машин, наверное играют в догонялки со своей смертью. Мне вообще нельзя оставаться одному, когда я выпью, потому что иногда мой затуманенный алкоголем разум выдает "на-гора" бредовые идеи, которым мне очень трудно противоречить. И в тот день все было по уже знакомому сценарию.
Мысль об игре в догонялки со смертью постепенно трансформировалась в мысль о собственной смерти и, до конца не понимая что делаю, я шагнул на трассу. Я сделал всего один шаг, как кто-то схватил меня за руку и рывком вернул на тротуар. Это была девчонка лет семнадцати.
- Ты что, сдурел!? - спросила она.
- Может быть. - безразлично согласился я, освобождая рукав куртки от ее цепкой руки и пытаясь вновь шагнуть на трассу.
Но она вцепилась в мою руку так крепко, что моя попытка не удалась. Я посмотрел на нее - перепуганное лицо, короткая стрижка "под мальчика", тонкие губы - и попросил:
- Отпусти меня, а?
Она смотрела на меня как на сумасшедшего. Да я в тот момент и был сумасшедшим. Легкий ветерок смешно шевелил ее челку.
- Тебя же задавят.
- Да - согласился я. - А разве должно быть иначе?
Она стояла, вцепившись рукой в мою куртку, и не знала что ответить. Мы так простояли, наверное, минут пять и я понял, что никуда она меня не отпустит.
- Зачем это тебе? - спросил я наконец.
- Пойдем отсюда, а? - с мольбой в голосе произнесла она и потянула меня за рукав, который боялась выпустить из своей руки.
Я молча пошел за ней. Мы шли так минут десять - она держала меня за рукав, а я покорно шел следом, не спрашивая куда, и зачем мы идем. Потом я остановился и сказал:
- Все. Меня попустило.
Она недоверчиво взглянула на меня.
- Точно?
- Честное пионерское - сказал я. И пояснил - Меня в комсомольцы не приняли. Она улыбнулась и разжала свою руку, сжимавшую рукав моей куртки.
- Ну слава Богу. Я тогда пойду?
Я стоял молча.
- Ну, пока - она пошла к светофору и остановилась на краю тротуара, дожидаясь, когда загорится зеленый свет. А я стоял и смотрел ей вслед. Желтый огонек сменился зеленым, она оглянулась, помахала мне рукой и шагнула на трассу.
Я даже не успел понять, откуда он появился. Он словно вырвался из другого измерения прямо на этот перекресток. Раздался визг покрышек, затем глухой удар. Я видел, как ее тело, подскочив в воздух, упало на крышу автомобиля и скатилось на асфальт.
Когда мы ехали в машине скорой помощи, она смотрела на меня полными боли глазами и пыталась что-то сказать. Но вместо слов из ее горла вырывался только хрип да кровавая пена. Иногда, во сне, я вновь сижу в машине скорой помощи и могу прочесть вопрос в ее глазах. Она спрашивает меня: "Кто будет хранить Ангела-Хранителя?" Но я не знаю, что ей ответить, даже спустя два года после ее смерти.                             (Виталий Лысенко)

Понравилось.

Эти рассказы написал мой друг Виталий, если понравилось я попрошу передать ещё...

СОЛДАТ
Солнце, безумно раскалившее город за день, только-только скрылось за линией горизонта, кое-где проглядывавшей сквозь многоэтажные коробки домов. День кончился. Но город только начинал оживать, вливаться в свое привычное - от заката до рассвета - русло. Небо превратилось в багровое, затем серое полотно и, наконец, стало антрацитово-синим.
Солдат отлип от подоконника и сделал два шага по направлению к холодильнику. Единственное, что занимало там место - две бутылки пива, оставшиеся от ящика, который полагался ему в начале каждого месяца, как прибавка к пособию.
В телевизоре какие-то не настоящие люди жили не настоящей жизнью, мелькали лица, пейзажи. Время от времени на экране появлялось лицо диктора ежечасовых новостей и с эмоциональностью манекена шевелило губами. Без звука.
Солдат не включал звук. Он и так знал, о чем идет речь - новый виток развития, эпоха гуманности, мирные пути решения проблем, политика невмешательства... Об этом же тараторила серая коробочка на стене - радио.
Политика невмешательства. Именно благодаря ней, он, и еще сотни тысяч таких как он, получили свое тавро. Штамп А-17/3. А раньше их называли героями.
А что было бы сейчас со старушкой Землей, если бы не он и те самые сотни тысяч таких как он. Те самые сотни тысяч, которые были «списаны в утиль» в результате смены политического курса Земли относительно малоразвитых планет, таких как Роткор, Пилоурга, Зариторн.
И повод придумали - А-17/3 - психическая неуравновешенность плюс неадекватное восприятие окружающей реальности. А не выживали морально уравновешенные. С Роткорианцами нельзя было иначе. Или ты их, или они тебя. Да, мы убивали их самок, выжигали дотла инкубаторы, но иначе было нельзя. Ведь как говорил Генадич: «Дерево нужно рубить с корнем и корень этот выкорчевывать начисто. Оставить корни - оставить шанс, которым рано или поздно воспользуется то, что ты срубил. И метрах в трех-четырех от пня, а то и на нем самом, появятся побеги - маленькие веточки, стремящиеся стать таким же деревом...»
И мы выкорчевывали корни. Для того, чтобы там можно было построить лаборатории, чтобы Земля не страдала от СПИДа, радиации и прочей дряни, так и старавшейся превратить твой организм в хлам. И что в замен? - штамп А-17/3.
Как можно быть гуманным с этими трехметровыми мразями, которые никогда не упускали шанс сожрать кого-нибудь живьем.
Правильно Генадич говорил: «Одна пуля обязательно для себя. Лучше уж, хлопцы, вы сами себе пулю в лоб пустите, чем так как Ник мучаться». Ник просто не успел. А всем, кто видел, что они сделали с Ником еще долго кусок не лез в горло и снились кошмары.
А Витька-Седой? Единственный из двенадцати человек вернулся из пещеры Охмы. Уходил огненно-рыжим и весельчаком, а вернулся - голова белее снега. Стал замкнутым и никогда не рассказывал, что там с ним произошло. Да ни кто и не спрашивал особенно. И так все было ясно...
Солдат с тоской поднял глаза вверх. В темноту неба неспешно карабкалась молодая луна. Внизу растаптывая тишину гудели биомобили, лилась музыка, кто-то во всю горланил песни - город только просыпался, только начинал получать удовольствия от жизни...
И вот за все это - психически неуравновешенный и подачки бывшему герою? А как же Ник? А Витька-Седой, Мигель, Джонни, Рихард, Лешка?! Они тоже? О них вообще помнят? Все ради того, чтобы такие города как этот могли кипеть и светиться по ночам?
Солдат достал винтовку и первая пуля оборвала жизнь радио.
Вторая впилась в экран телевизора, и экран рассыпался дождем осколков. Проверил обойму и вновь удобно расположился на подоконнике.
Раньше солдат стрелял только в неземные формы жизни. И лишь когда-то давно, еще в первые недели подготовки, вся их группа стреляла по манекенам людей.
- Хорошо, - сказал человек - пусть будут манекены.
С неба, разливая шальной свет, не доходящий до земли из за коробок домов, с печальной улыбкой наблюдала за солдатом полная апрельская луна.
                                                                     ( В. Лысенко)